Героем проекта «Личные истории» стал Анатолий Владимирович Влезько, руководитель и один из основателей мастерской «Палехский иконостас». Мастерская занимается благоукрашением православных храмов. Она была организована 10 августа 1996 года, в день почитания Шуйско-Смоленской иконы Божией Матери (посчитали, что это некий знак, и с тех пор эта икона является их путеводительницей – прим.). «Палехский иконостас» работал над росписью Духосошественского храма и домового храма в православном детском саду «Росток».
Когда вы почувствовали свой талант? Как развивали его в раннем возрасте?
Начнем с того, что я родился в семье художника. Палех в советское время был известен как центр лаковой миниатюры. Мой папа приехал с Кубани, чтобы поступить в училище, и по сей день работает художником лаковой миниатюры. Поэтому можно сказать, что другого пути я себе и не представлял. Я пошел по его стопам, тоже поступил в Палехское художественное училище, где, к слову, познакомился со своей будущей супругой, и на последнем курсе мы образовали семью.
Задумывались ли вы изначально о мастерской?
После окончания училища я пошел в армию, по возвращении снова занимался лаковой миниатюрой. Подтянул в это дело и брата супруги, Юрия Владимировича, он тоже окончил Палехское художественное училище, а позже стал сооснователем мастерской.
Более десяти лет я был именно художником, то есть кисточкой зарабатывал себе на хлеб. С начала девяностых годов, когда стали восстанавливать храмы, в Палехе тоже стал возобновляться интерес к написанию икон.
Дело в том, что лаковая миниатюра вышла из иконописи. До революции Палех был одним из центров иконописания и храмовой росписи. После семнадцатого года иконы писать перестали, а в 1924 году была организована Артель древней живописи, то есть искусство иконописи переформатировалось в искусство лаковой миниатюры и продолжило развитие. А поскольку лаковая миниатюра выросла из иконописи, приемы и стиль письма сохранились, отчего нам, художникам того времени, было достаточно легко переквалифицироваться. У многих тогда был интерес к иконе, как к чему-то запрещенному, сакральному, поэтому многие делали кулончики, маленькие частные иконочки, но это, естественно, не афишировалось. С начала девяностых годов мы уже стали писать открыто.
По стечению обстоятельств одна наша знакомая на тот момент возглавляла Ивановское отделение фонда культуры. Мы с Ларисой Владимировной хорошо общались, организовывали совместные выставки. А её непосредственным руководителем был Никита Сергеевич Михалков, являющийся главой российского фонда культуры. Он искал художников, которые помогли бы ему в создании иконостаса для храма в селе Аксиньино, где он оказывал благотворительную помощь. И Лариса Владимировна, не сомневаясь, сказала ему, мол, да, есть ребята, которые могут это сделать. Тридцать лет назад мы, конечно, были несколько моложе (смеется), и в общем-то в нас присутствовало некое безрассудство, мы брались за все, что нам было незнакомо. Лариса Владимировна сказала: «Ребят, попробуйте, что терять». И мы попробовали.
Оглядываясь назад, я воспринимаю это так, будто Господь достал меня из песочницы за шкирку и сказал: «Будешь заниматься этим». Это был толчок к нашему занятию иконописью, созданию иконостасов и храмов в целом. Мы увиделись с Никитой Сергеевичем, съездили в тот храм, провели необходимые замеры и т.д. Нам повезло, один мой студенческий товарищ к тому моменту уже десять лет занимался иконой. В восьмидесятые он уехал к себе домой, в Суздаль, и там занимался реставрацией.
Мы не виделись десять лет после училища, но после того, как я узнал, чем он занимается, сразу спросил: «Андрей, есть идея. Хочешь попробовать нарисовать иконостас?»
Он сказал: «Для меня это мечта. Я, — говорит, — иконостас никогда не делал». Он писал только частные иконы, когда это направление только-только начинало возрождаться. У нас на тот момент уже шли переговоры по поводу создания иконостаса.
Мы решили, что Андрей будет нашим художественным руководителем. Он определил проект, нарисовал его. Это был важный шаг. Но теперь встал другой вопрос: иконы мы нарисуем, но кто будет делать саму основу иконостаса? Тогда мы решили — все это тоже будем делать сами. Нашелся человек, Евгений Васильевич, столяр-самоучка, мастер на все руки. По сути, он стал самым первым сотрудником мастерской. Он сказал: «Да не вопрос, рисуйте — все сделаю». «Что тебе для этого нужно?» — говорю я. «Да мне, — говорит, — станочек, циркулярочку самодельные, да и все». И все же после того, как мы нарисовали проект, согласовали его с заказчиком и получили задаток, потратили все деньги на оборудование. В моем доме организовали мастерскую: в гараже была столярная, наверху — живописный цех.
Символично, что первый иконостас мы делали девять месяцев: как женщина вынашивает ребенка, так и мы кропотливо трудились над иконостасом. На Пасху он был готов. Заказчику понравилось, он сказал — давайте второй. Сарафанное радио работало отлично, так и пошли заказы. Мы поняли, что это наше дело.
Работа прибавлялась, в доме стало тесно. Пора было делать отдельную мастерскую. Летом 1997-го приобрели землю рядом с домом, построили первый цех, десять на пятнадцать метров. В декабре мы уже перевезли столярную мастерскую туда, но дом еще долго использовался для работы, там располагались офис и художественная мастерская. С каждым годом мы расширялись, строились, и если изначально команда состояла из пяти человек, то за прошедшие двадцать семь лет мы превратились в довольно заметное на уровне России предприятие.
На сегодняшний день у нас более десяти тысяч квадратных метров производственной площади, порядка ста единиц оборудования, 150 человек работают только в Палехе, а также есть бригады, которые мы привлекаем для выездных работ по росписи храмов. Мы дошли до того, что проектируем и выполняем полное убранство храма.
Даже то, что мы сделали в Духосошественском храме — не весь объём работы, который мы можем выполнять сейчас. Здесь мы сделали все иконостасы, утварь и киоты, иконы. Но, допустим, пол, светильники, наружный декор отец Алексей заказывал отдельно. Сейчас же мы можем спроектировать и выполнить полный интерьер храма.
Расскажите немного о своем образовании, об истории Палехского училища. Какую часть от тех знаний, что вы имеете сейчас, вы приобрели там?
Училище дало мне в первую очередь, конечно же, базовые, фундаментальные знания об искусстве. Чем интересно наше училище — обучение лаковому миниатюрному письму строится на искусстве иконописи. Я благодарен основателям лаковой миниатюры за то, что в то непростое время, когда религиозные догматы отвергались, они так бережно смогли завуалировать, «законсервировать» иконопись и преподать в новом ключе. Вся программа обучения лаковой миниатюре была построена на копировании иконописных подлинников.
Благодаря этому храм в Палехе не был разрушен, так как там был сформирован музей, и мы после четвертого курса в качестве практики занимались копированием икон. Властями это не пресекалось, так как лежало в основе образовательной программы, ведь миниатюра выросла из иконы. К тому же в самом музее был отдел древнерусского искусства, куда свозились иконы из разрушенных храмов с различных областей страны, там создавалась коллекция икон, послуживших потом примером для нас. Но мы готовились заниматься лаковой миниатюрой, а это все же светская тематика, хоть и выполнена в иконописном стиле и технике. Все остальные навыки и умения пришли с опытом.
Ваша семья была верующей, или вы пришли к вере самостоятельно?
Пришел к этому сам. Как я и говорил, мой отец тоже художник, но иконописью заниматься не стал. Сам я крестился уже после армии, но на тот момент не был воцерковленным, мне просто было интересно церковное искусство. Лишь позже, когда я начал заниматься росписью храмов, пришел к осознанной вере.
То есть именно через искусство вы пришли к религии? Можно сказать и так. Но это дело случая, многое зависит и от прихода, и от священника, который тебя крестил. Лишь спустя некоторое время после крещения я начал ходить в храм, причащаться, приобщаться к вере. На меня повлиял служивший тогда в Палехе отец Филарет.
Моя деятельность на сегодняшний день заключается в том, чтобы все уравновесить, увязать работу в единое целое. Я вношу корректировки, изменения в проекты. Это сплошное творчество, несмотря на то, что я сам не работаю с кистью.
Расскажите, в чем заключается ваша основная работа сейчас?
Сейчас я художественный руководитель и коммерческий директор мастерской. В основном веду переговоры с заказчиками, в момент которых рождается идея будущих проектов. Ее я пытаюсь донести до наших архитекторов. Они подхватывают работу, а я дальше курирую их. К тому же, важно попасть не только в художественные задачи, но и спланировать бюджет.
Моя деятельность на сегодняшний день заключается в том, чтобы все уравновесить, увязать работу в единое целое. Я вношу корректировки, изменения в проекты. Это сплошное творчество, несмотря на то, что я сам не работаю с кистью. Есть более творческие составляющие, есть технологические, но все процессы в любом случае проходят через меня.
Я бы провел параллель с музыкой: наша работа подобна симфоническому оркестру. До того, как мы слышим музыку в его исполнении, ее создал композитор, зародилась идея. Кто-то другой произвел аранжировку, обработал эту идею. следующая инстанция — коллектив исполнителей, дирижер. Музыка может исполняться в разных концертных залах, с помощью разных инструментов, у каждого из которых свое звучание, но в итоге все это воссоединяется в одно целое.
Так и в нашей работе: сперва одними людьми разрабатывается идея, другие занимаются ее совершенствованием и воплощением. Роспись храма, изображение святых — дело ответственное.
Чувствуете ли вы в этом что-то не только рабочее, добавляет ли это сложностей?
Конечно. Самое главное, чтобы в храме хотелось молиться, чтобы восторг убранством не перебивал это желание. Это самое сложное с духовной точки зрения в любом проекте.
А в целом, с какими еще трудностями приходится сталкиваться наиболее часто?
Самое трудное в техническом плане — уложиться в сроки. Но мы справляемся. Наш основной костяк — пять команд, а дальше каждая набирает мастеров, которые, по их мнению, лучше справятся с той или иной задачей. Наша главная задача — не подвести заказчика. Поэтому у нас в коллективе даже бытует шутка: если нужно сделать много всего и у вас мало времени на реализацию, то обращайтесь к нам.
Вы однозначно внесли себя в историю нашего храма, очень многие люди в годы росписи наблюдали за работой. Чем вам запомнилась она, и с какими трудностями вы сталкивались в процессе?
Нашей задачей было реализовать представления отца Алексея, его видение. Он человек разносторонний, ему нравились разные стили росписи. Как говорят инженеры, если взять лучшие детали от разных самолетов, не факт, что получится шедевр. Но в итоге мы смогли прийти к общему художественному решению, создать теплый, душевный, семейный, но при этом величественный храм.
Сложность в том, чтобы сопоставить пожелания заказчика с его возможностями, при этом сделать так, чтобы не было стыдно перед последующими поколениями и перед Богом. Ведь даже если на что-то не хватает средств, главное, чтобы все смотрелось гармонично. В этом весь секрет. У каждого храма свое предназначение. Отдаленному сельскому храму вряд ли нужна пышность, присутствующая у кафедральных соборов, нужно, чтобы люди приходили и чувствовали уют в этом храме, чтобы окружение соответствовало их внутреннему мироощущению.
Именно так мы и подходили к работе, когда делали иконостас в детском саду, старались думать о детях, чтобы каждый элемент иконостаса мог их заинтересовать, вызвать вопросы, и педагог благодаря этим вопросам мог рассказать им о Боге, о вере. На нашей практике были и такие случаи, когда мы отказывались от работы, потому что не могли найти взаимопонимание с заказчиком. Во всем нужна гармония.
Какие работы для вас были самыми запоминающимися за период существования мастерской?
Каждый проект ценен по-своему.
Я бы сравнил это с многодетной семьей: разве можно выделить одного ребенка? Конечно, есть дети, которые с точки зрения характера достаются тяжелее. Некоторые более покладистые, ласковые, с ними полегче. Но нельзя сказать, что кого-то из них любишь больше. Так же и тут. Можно, конечно, выделить храмы, которые были для нас более знаковыми, престижными. Для нас один из таких — храм Серафима Саровского в Сарове, где располагалась его келья, для которого. Мы делали иконостас, киот и иконы к столетию канонизации святого, и я благодарен Богу за то, что мы могли потрудиться для восстановления храма в столь особенном для православных христиан месте.
Если говорить о Казани, то, конечно, это Духосошественский храм. Да и детский сад — это очень необычный проект. У нас была возможность творческой реализации, и отец Алексей поддерживал нас.
Я благодарен своей супруге. Она для меня и соратница, и любимый человек, и прекрасная мать наших детей. Она — главный художник мастерской, на ней лежит задумка художественных образов, детализация.
Ваша работа включает в себя постоянные командировки, были ли у вас заказы за рубежом?
Периодически бывают, но в основном это ближнее зарубежье. Довольно много заказов из Беларуси: Всехсвятская церковь в Минске, храм Александра Невского в Минске, кафедральный собор в Солигорске. Всехсвятскую церковь я бы сравнил с нашим храмом Христа Спасителя. Это тоже храм-памятник, в нем мы оформляли полностью три придела, и именно работа над этим проектом вдохновила нас на комплексное оформление храмов, а не только иконостасов. Интересный проект был в городе Туров. Там находится один из первых храмов на Руси. Были обращения из Англии, Германии, но после двадцать второго года пока все застопорилось.
Как такой образ жизни, частые командировки влияют на отношения в семье? И как вы думаете, смогут ли ваши дети продолжить дело, заниматься мастерской?
У меня надежный тыл. Я благодарен своей супруге. Она для меня и соратница, и любимый человек, и прекрасная мать наших детей. Она — главный художник мастерской, на ней лежит задумка художественных образов, детализация. На мне — более глобальные вещи. Раньше я часто бывал в командировках сам. Сейчас, с увеличением объемов работы и расширением коллектива, где-то я могу не присутствовать лично, а отправлять сотрудников. Они проводят переговоры до определённого уровня, но в какие-то ответственные моменты я обязательно приезжаю сам.
У меня четверо детей. Старшая дочь — мой заместитель и помощник. Я могу положиться на нее и надеюсь, что она сможет продолжать мое дело. Средней дочери восемнадцать, она еще выбирает путь, двое других тоже только пошли в школу, в хоккей играют, растут, учатся.
Насколько мне известно, ваша мастерская расписывает храм в Луганске с ноября предыдущего года. Поделитесь пожалуйста тем, как продвигается работа. Чувствуете ли вы себя в безопасности, работая там?
Заказчики вышли на нас сами. Мы съездили, посмотрели, познакомились с настоятелем. Этот храм однажды уже расписывали, но не завершили работу, да и сделана она была не очень качественно. Мы сошлись на том, что оставим некоторые сюжеты, но остальное будем переделывать. Предложили проект, он был одобрен. Особенность этого храма — стиль росписи. За основу мы взяли стиль, напоминающий убранство Грановитой палаты. Работаем довольно быстро. Не было такого, чтобы мы сперва сделали проект полностью, а затем приступили к работе.
Да, у нас были предварительные эскизы, но так как сам предмет все же на стене, а проект на бумаге, он претерпевает изменения в ходе работы. Главным пожеланием было, чтобы храм не закрывался, он был первым в городе, не переставал служить даже в советское время. Поэтому мы работаем частями. Притвор расписали, теперь перешли в алтарь. Затем приступим и к центральной части. Насчет того, чувствуем ли мы себя в безопасности: некоторые волнения, конечно, присутствуют, на этих территориях ситуация далеко не такая стабильная, как здесь. Но в целом сейчас там достаточно спокойно, хотя и бывают диверсии. Мы и до этого работали в экстремальных ситуациях.
Это был Горнальский мужской монастырь в Курской области. Когда мы начинали работу, все было более-менее спокойно, а потом начались обстрелы. Однажды мины попали прямо на нашу территорию, в монастыре пробило крышу. Мы в этот момент вели работу. Слава Богу, никто не пострадал. Но некоторым ребятам пришлось сниматься с работы. Понятно, что мы все когда-то умрем, но одно дело, когда человек воин, он готов к этому, другое дело — люди мирных профессий.
Спасибо за честность, будем надеяться на лучшее. Поделитесь, пожалуйста, сколько заказов в год у вас бывает?
Обычно мы не считаем так, потому что количество варьируется, но однажды из стен храма в течение года уехало восемнадцать иконостасов — это очень много для нас. Среди них были и небольшие иконостасы, и грандиозные. Один из них — для собора Живоначальной Троицы в Архангельске с девятью престолами. К тому же, у нас всегда идет параллельно 3-4 проекта.
Вдохновением чаще всего являются новые вызовы. То, чего ты еще не делал.
Впечатляющие масштабы. А берете ли вы проекты, не связанные с церковным искусством?
Практически нет, но все же бывает. Один из последних подобных проектов был в двадцатом-двадцать первом году, когда предприятия закрывались, вся деятельность застывала. К нам обратился заказчик с необычной задачей: нужно было сделать арт-объект — городская архитектура, семь матрешек. У каждой из них есть кокошник, в орнаментах которых необходимо было раскрыть такие темы, как: детство, богатство русской природы, любовь, луна, солнце, духовность и Россия. Матрешки были выполнены из латуни и покрыты сусальным золотом собственного производства. На день города, два года назад, арт-объект был завершен и представлен на набережной Шевченко, и теперь жители и гости столицы могут увидеть его. Тема проекта была близка нам, поэтому мы взялись за эту работу.
Чувствуете ли вы конкуренцию с другими мастерскими?
Именно борьбы за заказы нет, работы хватает и так. А вот конкуренция в идейном смысле присутствует. Я смотрю, что делают другие, они смотрят на нас, зачастую мы перенимаем опыт друг друга. Я видел, что какие-то наши находки применяют другие мастера, и слава Богу. Это ведь коллективное творчество, оно нас обогащает взаимно.
Что дает вам силы творить и двигаться вперед? Где берете новые идеи?
Вдохновением чаще всего являются новые вызовы. То, чего ты еще не делал. Какие-то глобальные задачи, заказы, за которые еще вчера ты бы не взялся, а сегодня твой опыт уже позволяет их осуществить. У нас и сейчас есть несколько таких проектов, за которые раньше мы бы не взялись, но теперь, опираясь на опыт и производственную базу, выполняем. Ну и, конечно, вдохновляет то, ради чего мы это делаем, возможность послужить для спасения человеческих душ. У нас есть небольшой девиз: претворять земное в небесное. Мне кажется, именно он отражает суть того, что мы делаем, пробуем создать отдаленный образ рая на земле.
Это точно. Расскажите, пожалуйста, еще немного об особенностях вашей профессии.
На самом деле, я бы сравнил наше дело с изготовлением кораблей. Они разные: морские, речные, сухогрузы, круизные лайнеры, но у всех примерно один корпус. То же самое с иконостасами. Сложность заключается, скорее, в деталях. У нас за плечами более 300 храмов, это огромный опыт, но каждый храм — новая, отдельная задача.
Даже архитекторы не всегда задумываются над тем, как провести отопление, вентиляцию, куда поставить светильники, чтобы это все не мешало интерьеру. У храма ведь специфическое функционирование, и далеко не все владеют знаниями о том, как устроить в нем все так, чтобы это было удобно, не затратно в будущем и смотрелось гармонично, а нам нужно обобщить все эти знания и воплотить в жизнь.
А есть ли у вас любимый период в русской живописи? В каком направлении движется сейчас церковное искусство?
Я люблю хорошее искусство, хорошее искусство разных периодов. Наиболее близок мне русский модерн, период конца 19-го, начала 20 века. Билибин, Врубель, Васнецов. Нравится, как основы византийского искусства перекладывали на современный лад. Нравится и классицизм в том числе. А сейчас, мне кажется, мы проживаем такой период, когда воссоединяются все существовавшие когда-либо стили. Некоторое время церковное искусство у нас в принципе не развивалось, а сейчас переживает ренессанс. После девяностых в церковной живописи и архитектуре мы наблюдаем всплеск идей, смешение стилей, среди которых мы вольны выбирать любые. Новый стиль еще не сформировался, но, возможно, придет со временем, а сейчас главное не останавливаться, развивать то, что мы имеем, чтобы огромное количество накопленного художественного опыта перешло в качество.
